Вот и даки, кажется, начинают терять свое, столь характерное на протяжение десятилетий, единство. Впрочем, в „Istorie şi mit---” я спрашивал себя, что бы это значило – народ «гето-даков»? Александр Вулпе (Alexandru Vulpe) специалист в данной области, признается, что археологи несколько переборщили с «общей историей различных племенных групп дунайско-карпатского пространства». Некритическое восприятие античных источников стало у нас настоящей традицией! Когда Страбон говорит, что геты и даки говорили на одном языке, румынские историки верят ему на слово, не задаваясь вопросом, насколько Страбон или его источник Посейдоний были компетентны в области фракийских языков! Очевидно, что нисколько! Александру Вулпе пришел к выводу, что под понятием «гетто-даки» надо понимать раздробленное пространство, «а не социально-историческую и политическую единицу, не общий язык, и даже не обязательно общую материальную и духовную культуру»(1). Попытка теоретической интерпретации этнических данных в духе современных антропологических концепций принадлежит Александру Никулеску (Alexandru Niculescu). Поверхностный подход «археологические культуры - этносы» он считает устаревшим (поскольку этнос не характеризуется культурным единообразием, а идентификационные критерии скорее символические, чем материальные). Таким образом, вся этническая проблематика дакийского пространства должна быть пересмотрена с позиций более тонкого профессионального подхода, отказываясь от националистических предрассудков (“The Material Dimension of Ethnicity”, New Europe College Yearbook, 1997 – 1998).

Фиктивное единство Дакии затушевывается, уступая место эффективному разнообразию. Племена гетов и даков не одиноки, разнообразный куьтурноэтнический пейзаж дополняют скифы и кельты, а чуть позднее – бастарны и сарматы. Впрочем, для румынского пространства с древности и до современности характерным признаком была смешанность культур и населения, а не дакоримский пуризм. Тенденция исключения «других» из румынского уравнения (маргинализация «кочевников» - которые, впрочем, обосновавшись на этой территории, перестали быть «кочевниками» - включая славян, а затем и другие культурные и этнические вливания) делая ставку строго на двойной дакоримской чистоте, отражает и подпитывает отношение отторжения не только при интерпретации прошлого, но и настоящего.

Если некоторые историки пытаются отойти от мифологии единства, или, по крайней мере, смягчить ее, то другие прибегают к противоположному подходу, питая, наверное, иллюзию, что единая румынская нация всегда была и будет вечно. Сторонники данного тезиса получили сейчас в поддержку и новую книгу «Naţiunea română medievală» («Средневековая румынская нация»), которую с подзаголовком «Solidarităţi etnice româneşti în secolele XIII - XVI» («Румынская этническая солидарность в XIII – XVI вв.») опубликовал в 1998 году клужский историк Иоан-Аурел Поп (Ioan-Aurel Pop). Прямо с титульного листа возникает путаница (частая у румынских историков) между этносом и нацией. По мнению автора, проявление разного рода локальной солидарности, особенно среди трансильванских румын, подтверждают существование румынской нации. («Румыны, большими или меньшими группами действовали солидарно и в Средневековье… Они проявили себя через этнические солидарности. Из суммы и взаимодействия этих солидарностей в XIII – XVI вв. возникает образ румынской средневековой нации»(2).

Нация, однако, проявляется, как одна великая солидарность, которая включает и подчиняет все остальные, а не как амальгама мелких солидарностей. Они стары как мир - без солидарности не было бы человеческого общества. Следуя такого рода аргументации, нации можно обнаружить и в пред истории. Естественно, что люди средних веков сознавали на каком языке говорят и какому этносу принадлежат, и понимали, что остальные «другие». Настаивать на этих положения, значит, ломиться в открытую дверь. Но нация – означает нечто другое: это единая всеобъемлющая, желаемая и сотворенная, а не данная историей, солидарность. Впрочем, Иоан-Аурел Поп различает «пассивную, относительно раздробленную» средневековую нацию и «деятельную, единую, сознающую свою роль и миссию» современную нацию. С такой характеристикой полностью согласен. Вопрос в том, может ли пассивная, раздробленная, лишенная понимания своей роли и миссии нация, называться нацией? Эта концепция напоминает знаменитое «неорганизованное государство», обнаруженное на территории Дакии после оставления ее римлянами, «Программой РКП». Нация – это состояние сознания, и там где нет сознания нации, нет и самой нации, потому что нет ее.

Выделение некоторых моментов или сегментов единства, не может аннулировать всю сумму конкретных идеологических и ментальных структур той эпохи, которые никоим образом не свидетельствуют о наличии эффективного румынского единства (пусть даже в идеале). Автор сам, невольно, допускает контраргументы своим доводам. «Имена Яноша Хуньяди (Iancu de Hunedoara) а тем более Матьяша сохранились в румынском средневековом общественном сознании не как имена румынских сюзеренов или поддерживающие румын, да и не могли сохраниться, потому что у них были другие идеалы, и потому что этничность имела тогда второстепенное значение» (курсив наш) (3). Но книга должна была доказать совершенно обратное, или мне кажется? Про Михая Витязул узнаем, что он почти не оставил в памяти последующих поколений воспоминаний «национального» порядка (что было хорошо известно). Но любопытно, все-таки и непонятно – зародил ли он тогда, в 1600 –ом, какие-то румынские стремления! Однако брашовские хронисты из Шкей (Şchei), похоже, понятия не имеют об этом. Про молдаван, осторожный автор даже не упоминает - все равно, про Михая ничего доброго не сказали бы. Зато упор делается на произвольной интерпретации отрывка из «Istoria Ţării Româneşti» («История» Земли Румынской»): «И обеднели без него христиане, а особенно Земля Румынская». И поэтому следует всем христианам сильнее проклинать народ венгерский, поскольку люди они, по своему складу, недобрые и коварные». Авторский комментарий: «Как видно, всеобщий христианский идеал сочетается пока с этническим, но уже вовсю действует клише о «злых и коварных» венграх, предавшие Михая безвинной смерти. Оставался всего лишь шаг, чтобы вследствие эрудированных трудов ученых Арделянской школы, преромантики поместили воеводу среди предтеч современной Румынии…»(4).

Теперь, поскольку они, несомненно, говорят не одно и тоже, нужно посмотреть, кто из этих двух вызывает больше доверия – валашский хронист или клужский историк? И где это историк узрел у хрониста сочетание общего христианского идеала с этническим? Ни о каком этносе в приведенном фрагменте и речи нет. Речь идет о Цара Ромыняскэ (Валахии – а. т.), а не о румынах вообще, и уж во всяком случае, не о трансильванцах и молдаванах (молдаване, впрочем, и в середине XIX века называли себя молдаванами). Остаются еще злые и коварные венгры, но не знаю, достаточно ли этого навешивания ярлыков для сплочения румынской нации. Недостаточно не любить венгров, чтобы автоматически стать румынским патриотом, в 1600 году несомненно, сегодня – кто его знает… От этого остается лишь шаг до проявления современной Румынии? Слишком широк шаг. Стоит ли цитировать источники, чтобы их истолковать?

В том, что касается меня, вопрос о нации закрыт. Свою точку зрения я изложил в эссе «Două secole de mitologie naţională» (Humanitas, 1999) («Два века национальной мифологии») в котором попытался показать, как около 1800 года была выдумана нация, как высшая форма солидарности, стоящая в современном воображении над всеми другими видами солидарности. Я, естественно, не тешу себя иллюзией, что проблема решена, поскольку ни одна проблема решена быть не может. Интерпретации выстраиваются в бесконечную цепь. В своих книгах я могу сделать единственную вещь – говорить открыто, что думаю.

Опросы

Должен признаться, что я питаю слабость к опросам общественного мнения. Они могут быть приблизительными, неточными и даже намерено искаженными – опросами манипулируют. Многие им не доверяют, но как бы там ни было, с ними лучше, чем без них. Мы многое бы дали, чтобы иметь такого рода информацию о различных эпохах и ключевых моментах истории! (Опрос, например, 1650 года, чтобы узнать, как относились тогда румыны к Михаю Витязул и объединению 1600 года). За неимением их, мы стараемся установить умонастроения и отношения на основе отрывочных сведений. Можем ли мы быть уверены, что не ошибаемся?. Не придаем ли мы им большую степень представительства, чем они имели в действительности?

Так что, воспользуемся имеющимися, а нашем распоряжении опросами, хотя бы для исследования недавней истории. Нет ничего интереснее для исследователя румынского исторического сознания, чем опрос по поводу места, занимаемого историческими личностями. В июне 1999 года Национальный институт по исследованию маркетинга и мнений (Insomar) опубликовал данные опроса(5), в ходе которого были опрошены 1200 человек по всей стране, которых просили назвать важные исторические личности, благотворно повлиявшие на судьбу румын. Вот ответы по первой десятке с соответствующими процентами: Александру Иоанн Куза – 24, 6; Михай Витязул – 17, Штефан чел Маре – 13, 4; Николае Чаушеску -10, 3; Михай I – 5, 2; Влад Цепеш – 4, 1; Николае Йорга – 3, 1; Кароль I – 3, 1; Николае Титулеску – 2, 3; Ион Антонеску – 2, 2.

Эта классификация многое говорит не столько о прошлом, сколько о том, каким образом воспринимают румыны свое прошлое, иными словами, что они думают об этом сейчас.

Куза главенствует среди десяти избранных со значительным отрывом. Он, похоже, самым решительным образом выиграл посмертную мифологическую схватку с Каролем I–ым. До коммунистического периода соотношение было обратным – короли находились наверху иерархической лестницы и Кузу более или менее затмевали. Королевство почти что стерлось в коллективной памяти румын, и это, вместе с верностью идее национального единства (как до, так и после 1989 года) объясняет столь высокое положение Кузы. Это последствия исторической пропаганды коммунистического периода (в которой Куза не повинен, естественно!). Впрочем, галерея государственных мужей во времена Чаушеску на Кузе и заканчивалась (незначительная уступка была сделана в отношении Николае Титулеску (Nicolae Titulescu), чем и объясняется его присутствие в «памяти» румын, а не других государственных деятелей) затем следует прыжок через столетие, к личности диктатора.

Далее, в топе героев национальной истории следует традиционный тандем переживший все идеологии – Михай Витязул и Штефан чел Маре (причем первый, как символ национального единства, считается более заслуженным) и вслед за ними, неожиданно, но учитывая более широкий спектр румынского общественного мнения,, объяснимо – Николае Чаушеску. Король Михай набрал вдвое меньше голосов, чем бывший диктатор. На хорошем месте оказался Влад Цепеш ( Vlad Ţepeş) строгий но справедливый господарь, о котором, или вернее, о методах которого мечтают немало румын. Из политических деятелей современности можем отметить Йоргу, Титулеску, Антонеску, но в первую десятку не вошли ни братья Брэтиану, ни король Фердинанд (при котором, как-никак, свершилось великое объединение 1918 года) ни королева Мария.

Объясняется все просто. Перед нами Пантеон, который создавался по большей части в «эру Чаушеску» (многие румыны до сих пор пребывают в уверенности, что то, что учили в школе тогда, «это и есть история») разумеется, с некоторыми поправками и новыми акцентами – скромное упоминание королевских особ или склонность к фигурам авторитарного типа Цепеша или Антонеску. Выбор этот характерен для общества преимущественно левого толка, которому более близка коммунистическая мифология с ее историческими представлениями, чем то, что было до коммунизма. Опросы по поводу текущей политики подтверждают это смещение или скорее «возврат» электората, как следствие неудач и износа современного руководства. Однако то, как румыны рассматривают историю, выражает нечто более глубинное, чем политическую конъюнктуру, а именно, структурно доминирующее левое восприятие, которое, очевидно, создает и соответствующие исторические мифологии. Куза, крестьянский господарь и проводник великих реформ, строго мифологически, воспринимается как «более левый», чем Кароль I-ый – к тому же он более непосредственно и сильнее символизирует идею национального единства. В конечном счете, он свой, местный господарь, а не правитель со стороны. С другой стороны, относительно скромный результат Антонеску, не подтверждает, кажется, выражаемые на Западе опасения относительно его восхождения в политическом воображении румын. Гораздо больше беспокойства вызывает тень Чаушеску!

Есть некоторые нюансы, позволяющие идти дальше простой констатации наличия левых настроений, что само по себе абсолютно закономерно. Это левая культура, затронутая авторитаризмом и национализмом (это, таким образом, нечто далекое от того, что представляют из себя современные левые). Подобный диагноз подтверждается не только выбором и распределением исторических личностей. Мы можем продолжить список разного рода выборов. Уровень доверия к государственным институтам остается постоянным на протяжении многих лет. На самом низком уровне находятся политические партии и парламент (15% и 20%), т. е., именно те структуры, которые необходимы всякой демократии. Не надо говорить, что их уровень столь низок, поскольку они не справляются со своими обязанностями. Институты стоящие выше, в этом плане, тоже не безупречны. Нет, просто таким хотят видеть румыны положение вещей. Церковь и армия занимают первую строчку в топе (88% и 75%) несомненно, это существенные институты (хотя любопытно и в то же время показательно, что Церковь считается государственным институтом), но они по своей функции воплощают скорее принцип авторитета, чем принцип демократии.

Опросы позволяют отследить и другие недавние тенденции и эволюции. Ограничусь лишь тем, что укажу в продолжении сказанного в книге о традиционных конкурирующих моделях – французской и немецкой – в воображении румын произошла смена иностранных вех. В 1900 году Франция с отрывом лидировала бы в любом опросе, а за ней, на некотором расстоянии шла бы Германия, а за ними не было никакой другой значительной модели. Но исчезновение старой элиты, а затем открытость, после 1989 года, к миру, в котором политически и культурно доминирует Америка, а не Франция, сильно подточили французские вехи и французский миф. Молодежь уже говорит скорее по-английски, чем по-французски, что для Румынии (бывшей долгое время главным бастионом французской культуры в Центральной и Восточной Европе) внове. Не только лидирующие с отрывом Соединенные Штаты, но и Германия представляются среднестатистическому румыну более интересными и близкими. На вопрос: «Какие страны румыны ценят больше всего?», проценты распределились следующим образом: США – 29, 6; Германия – 18, 8; Франция – 8, 8; Италия – 6, 8; Швейцария – 5, 2; Англия – 3, 2 (6).Для румын французская или преимущественно французская эпоха осталась в прошлом, вместе с «миром, который мы потеряли», и старой Румынией. Новые вехи, однако, указывают скорее на престижность страны и на предоставляемые румынам возможности, чем на определенный набор ценностей, они еще далеки от настоящих моделей, какими были французская и немецкая (пусть, даже в виде «форм без содержания»). Сегодня румынское общество страдает от острой нехватки и сумятицы в отношении моделей и ценностей (отсюда и иллюзорные решения – уход в мифическую историю, привлекательность православия).

И, наконец, возвращаясь к классификации личностей, нельзя не упомянуть о чрезвычайно знаковом недавнем опросе (ноябрь 1999 года). На вопрос, кто из правителей последнего века нанес Румынии больший вред или принес большую пользу, первое место занимает Николае Чаушеску, как среди лучших, так и среди худших, притом, с одинаковым процентом по этим позициям – 22%. Что может быть показательнее для раскола и ценностной сумятицы в румынском обществе?

Перевод с румынского языка: Александр Тулбуре

http://enews.md