Только спустя четыре года после свадьбы петербургские журналисты сумели выяснить имя жены Алексея Полтавченко, сына губернатора города. Женщину зовут Дарья Нещадимова, и непонятно, в чем здесь сенсация и почему это имя должно быть засекречено. Но власти Петербурга действительно старались, чтобы фамилию губернаторской невестки никто не узнал. О том, что с гостей свадьбы брали подписки о неразглашении, сообщал даже телеканал НТВ. На сайте возглавляемого этой женщиной благотворительного фонда написано просто – «Председатель правления – Дарья Германовна», без фамилии, а написать об этом в местных изданиях никто не смог. В новости «Сноба» уточняется, что петербургские газеты готовили расследования о жене губернаторского сына, но губернатор связывался с владельцами изданий, и журналистские материалы откладывались в портфель.Мелкий частный случай, ценный, однако, тем, что дает редкую в сегодняшней России возможность понять некоторые принципы устройства правящего в России класса, когда какая-то активная светская жизнь происходит в глубокой изоляции от остального общества. Такого рода детали, как бы их ни скрывали, все равно регулярно попадают в поле зрения широкой аудитории, железный занавес между «нами» и «ими» иногда дает крошечные трещины, через которые что-то можно увидеть: совсем недавно общество узнало о связи между Владимиром Путиным и виолончелистом Сергеем Ролдугиным, и сейчас, когда Путин награждает Ролдугина орденом Александра Невского, эта новость воспринимается совсем не так, как это было бы еще год назад. Формально речь идет о том, что президент награждает выдающегося музыканта, но на самом деле мы понимаем, что перед нами эпизод почти семейных (в модном у нас лет пятнадцать назад значении слова «семья») отношений, в которых награждаемый и награждающий если не равны между собой, то по крайней мере принадлежат к одной группе с общими тайнами и общими деловыми интересами.

Еще один прорыв изоляции связан с именем первого вице-премьера Игоря Шувалова. Если бы не расследование ФБК, никто бы не узнал о десяти квартирах в самом монументальном из советских жилых домов – совсем недавно Шувалов смеялся над теми, кто покупает квартиры по 20 квадратных метров, а теперь можно посмеяться и над самим Шуваловым, и над не очень убедительными объяснениями о слепом трасте, и над самим фактом покупки десяти квартир в высотке на Котельнической, выдающем в Шувалове как минимум экстравагантного приобретателя недвижимости с какими-то особыми, непонятными постороннему эстетическим чувством и материальной потребностью.

В какой-то момент новости из мира власти (не те, которые транслируются пресс-секретарями, а другие, настоящие – о семьях, о собственности, о деньгах) стали производить впечатление новостей с другой планеты. В одной стране с нами, россиянами, сосуществует какой-то совершенно новый, не знакомый нам ни по советскому, ни по царскому прошлому тип государственной элиты – люди иной культуры, иного поведенческого стандарта, иной системы ценностей.

Когда-то в начале нулевых идеологи российских спецслужб любили рассуждать о себе как о «новом дворянстве» или о касте воинов, борющейся с риском превратиться в касту торговцев. Сейчас уже невозможно точно понять, как звучали эти слова десять-пятнадцать лет назад, когда свою объединяющую идею формулировали люди, еще не забывшие свое чекистское и обывательское прошлое, – скорее всего, тогда они еще сохраняли тот взгляд на мир, какой был и есть у основной массы россиян. Но это было очень давно, мы простились с ними у кремлевских ворот в последний день 1999 года, и с тех пор наш основной источник информации о них – подчиненный им телевизор, который до последнего будет делать вид, что они похожи на нас и понятны нам. Но нет – эти семнадцать лет, когда новый правящий класс укрылся от глаз россиян за кремлевской стеной, привели к аномальной его мутации, когда новые люди появляются не через несколько поколений, а всего лишь через годы.

Когда-то была популярна присказка «мы не знаем страны, в которой живем», но в наших условиях она перефразируется в «мы не знаем людей, которым принадлежит страна». Их портрет не написан; мы привыкли судить по одному Владимиру Путину, о котором, впрочем, тоже знаем меньше, чем нам кажется. Но Путин в лучшем случае только лидер этой большой новой социальной группы, культура которой соединяет в себе черты и чекистского среднего слоя из семидесятых-восьмидесятых, и криминальной этики, знакомой им по чиновничьей работе в годы первичного накопления капитала, и номенклатурных нравов, воспроизводимых ими уже не по памяти, а скорее из фантазий – вот так сорок лет назад они, молодые, представляли себе, как должна вести себя высшая власть со всеми ее привилегиями, цинизмом и кастовой замкнутостью.

Долгий срок путинской власти не мог не привести к очевидно незапланированному, но оттого тем более интересному социальному эксперименту – образовался новый класс, к которому в равной мере принадлежат и высшие начальники федерального масштаба, и юные чекисты из тех самых «гелендвагенов», и много еще кто – даже незадачливые футболисты, порицаемые теперь за сверхдорогую вечеринку в Монако, тоже, пусть и не на первых ролях, принадлежат к этому неономенклатурному классу и воспроизводят его жизненные стандарты, повинуясь не столько разуму, сколько инстинкту. Молодой игрок сборной, во-первых, относится к себе как к элите и, во-вторых, знает, что настоящая российская элита должна вести себя именно так (и именно там). Возможно, государственную пропаганду потому и взволновал сюжет с Кокориным и Мамаевым, что эти двое, вырвавшись за пределы традиционных представлений о футболистах, зашли на ту территорию, где так гулять имеют право только люди не ниже сенатора.

В первые годы путинского правления «его» людей во власти можно было собрать в одном не очень большом помещении – так их было немного в сравнении с чиновниками и политиками из прошлых эпох. Модный в те годы политический термин «ручное управление» описывает именно ту ситуацию, когда все ключевые люди находились на расстоянии вытянутой руки от Владимира Путина. За полтора десятилетия «людей Путина» во власти и около стало критически много, и понятно, что всеми ими Путин командовать не в состоянии. Разросшейся группе приходится заниматься саморегулированием, и хотя это чаще всего касается конфликтов (типичный слух о Путине в последние два-три года: какие-то чиновники что-то не поделили, а Путин отказывается их рассудить – мол, приходите, когда станет уже совсем невозможно разобраться самим), на самом деле это касается всего, то есть вообще всего: и устройства их семей, и устройства их бизнесов, и планировки их квартир, но главное – и их выживания.

«Новое дворянство» пока само не знает, каковы границы его саморегулирования и могут ли они, например, упереться в возможность выбора между собственными интересами и интересами президента – на протяжении путинских лет всегда считалось, что это невозможно, но, может быть, уже возможно? Здесь работает логика развития любых вновь образующихся социальных групп, которые сначала заявляют о себе, а вскоре и о своих правах и претензиях на что-то большее, чем есть у них. До этой стадии российское «новое дворянство» еще не дошло, но, если учесть, как быстро оно развивается, может быть, их заявление о претензиях успеет прозвучать еще в годы президентства Владимира Путина – возможно, именно эти люди и несут Путину те угрозы, которые он привык связывать с Западом или с российским народом.

По-хорошему, уж если кому ломать путинскую систему, то как раз амбициозным чекистам и детям старых чекистов, которых уже в любом случае больше, чем престижных мест во власти, и, значит, для многих из них карьерные возможности уже сейчас связаны с каким-нибудь политическим кризисом. Когда речь заходит о политическом потрясении, у нас почему-то говорят о Майдане. Но в политической географии России Майдана нет, зато есть Сенатская площадь. Декабристский потенциал путинского дворянства – важная интрига ближайших лет для России